... public hüsteerika ...

Я сидел на шатком стуле в не слишком убранной кухне и думал, ну, почему все-все требует объяснений?
Красная бабочка кружила по кухне, время от времени, опускаясь на другой шаткий стул, но тут же взлетала вновь, оставляя после себя россыпь пурпурных складок. От красной бабочки пахло резкими духами и светлыми жесткими волосами. Ее крылья с трудом умещались в крохотной кухонной коробке, но так как сложить их не было никакой возможности, летая по кухне, красная бабочка роняла на немного липкий пол кастрюли, пластмассовые стаканчики и поварешки. Передо мной же оказывались все новые и новые тарелки с красками. Все больше белые, красные и зеленые… Откуда-то из складок бабочкиного платья выпал гарант и покатился по столу. Я не хотел граната, но присутствие красной бабочки требовало того, чтобы я с усилием разжал объятия огненно-красных капель. Они разлетелись по кухне, что привело в восторг мою бабочку.
У бабочек все происходит быстро. Восторг вновь сменился жестоким любопытством, и вновь бабочка строго приземлилась на стул. Выждав несколько мгновений, и убедившись, что упорхнуть еще куда-нибудь бабочка не собирается, я начинаю объясняться, и с каждым моим словом, бабочкины крылья горят все ярче и ярче. Вернее, когда я убедителен – они вспыхивают, когда не очень – пламенеют. В любом случае, в маленькой кухне становиться жарко и уж совсем что-то неубрано.
Я почувствовал свою вину и попытался привстать, но красная бабочка опередила меня и прервала мое усталое и ненужное объяснение бессмысленным, но таким важным для нее кружением, кружением, кружением!

В одном из зданий этого города есть лестница. Низкий дверной проем, а за ним крутой спуск красных ступеней. Чтобы услышать запах красного бархата, нужно взяться за массивные ручки тяжелой двери, по деревянной поверхности которой распускаются аккуратно вырезанные цветы. Я теперь часто оказываюсь у этих дверей. Мне хорошо там. Мне хорошо стоять там и ждать, когда я смогу прикоснуться с теплым бархатным запахом. Мне кажется, что воздух оттуда разговаривает со мной, мы общаемся. Отрывки из детских книг, стихи, сказки, - я старательно вслушиваюсь в каждый звук, доносящийся из бархатного подвала.
Около входа – несколько деревянных скамеек, обтянутых коричневой, может быть, кожей, которая матово отражает свет нескольких круглых шаров. Я сижу там, рассматриваю деревянные цветы и боюсь войти.
Бархатный подвал – это дом, куда меня не звали. Бархатный подвал – это место, где кто-то уже живет. Несколько раз я спускался туда и заглядывал в лица тамошних обитателей. Ничего. В бархатном подвале много темных закутков и переходов, по котором совершенно неожиданно можно вырваться на яркую улицу, к черным металлическим воротам, с которыми у меня, в отличие от дверей с деревянными цветами, отношения совершенно не складываются. И вот именно железный холод и именно черное недоверие – в глазах обителей бархатного подвала. Им не нужно скрывать их, потому что они у себя дома, а я лишь недавно прибился и дышу их воздухом. Наверное, им обидно. Наверное, поэтому, спускаясь к ним, я чувствую себя тенью, которая оставила своего хозяина у дверей с деревянными цветами и скользит по низким потолкам, ощущая себя толи изгоем тайн бархатного подвала, толи хранителем его тайн.

Тягучесть погоды соответствует тому, что происходит на улицах. Я смотрю с четвертого, кажется, этажа, как рогатый трамвай лихо проносится мимо блестящих от дождя крыш автомобилей, будто издеваясь над ними. Трамвай похож на юркую гусеницу, которая скандальным визгом готова отстаивать свое право на передвижение по городу. Блестящие крыши продвигаются медленно и дисциплинированно. Окна плотно подняты и хранят в салонах тепло и сухость, о которой городу предстоит лишь мечтать ближайшие месяцы.
Дождь идет уже так давно, что его почти не видно. Это тот самый дождь, стоя под которым думаешь, стоит ли он усилия, которое надо потратить на то, чтобы открыть зонт? … а пока стоишь и думаешь, успеваешь промочить волосы и ноги. Все это придется мыть, когда вернешься домой. Но я-то в доме сейчас? На душе грязным-грязно.
Не смотря на то, что я вижу все через красную занавеску, пресловутая осенняя серость всосала в себя и зелень застрявших между домами деревьев, и красноту недавно отремонтированной крыши дома напротив, и красноту самой занавески, и даже такие кислотно-синие дорожные знаки, которые бывают очень полезны, когда едешь куда-то.
Небо напоминает бумагу экологического производства. На ней приятно писать, но прочесть написанное, потом будет невероятно сложно. Технически, это все облака. И меня это радует, потому что я не вижу этих проклятых самолетов, которые летят всегда только в один город. Вернее, улетают. Я уверен, что ни один уважающий себя пилот не полетит сюда, если только в салоне самолета не сижу я, конечно. У меня же тут… учеба, работа, еще черти что... Я ненавижу смотреть на самолеты, очевидно, поэтому живу рядом с аэропортом. Но сейчас вижу, слава Богу, только некачественное бумажное небо, и что там за ним происходит, меня совершенно не касается.
Ха-ха, на первом этаже одной из сталинских домин, которыми относительно наводнен центр города, и в одной из которых, я живу кстати, располагается магазин игрушечек. Там светло и все цветное. А в соседней домине – прикрывшийся магазин велосипедов. Когда наступает темнота, велосипедное колесо на вывеске очень занятно и светилось и вертелось. Сейчас, поди, только светиться. Чуть-чуть. Не знаю, что вообще может вертеться, в этом октябрьском киселе.
Два столба и четыре фонаря. Под ними крадутся почему-то совершенно не разноцветные зонты с ногами, пакетами, которые потом почти не разлагаются, и случайно промокшими ботинками. Два упомянутых выше дерева как-то совсем уж безжалостно сжаты утюгами двух домов, и даже трудно представить себе, что вообще-то эти две бесформенные тени дают нам кислород, прям вот сейчас дают.
Асфальт похож на высохшее русло.
Зачем ты, все это, в меня влезло? Чего тебе ТАМ не хватает? Зачем я тебе?

Не хочется думать о состоянии. Хочется, если честно, писать стихи. Но обстоятельства стали что-то уж слишком мудрыми и не дают мне такой возможности. Странно, что они вообще сумели выстроить связь между собой и... этими самыми стихами. Обычно, так нельзя.
Окружен какой-то бессмысленностью и безразличием. Не могу схватить за хвост что-то такое очевидное, что все понимают, при этом, остаются яркими индивидуальностями, и вообще как-то справляются.
Странно, но мне, похоже, скоро совсем разонравиться декларировать каждый свой шаг, записывать в бумажку, что надо поесть и застелить постель. (Да, я так делаю и до сих пор мне иногда кажется, что это помогает.)
А обстоятельства, как уже заметил, мудрые. Видят они все, понимаю все лучше меня, выстраиваются так логично, что не выпорхнешь. Знаешь, что будет так, так оно именно так и случается. Какой-то палаш логики непонятный мне, неприятный и угнетающий. Но спокойный же ведь(!), как слоны на водопое.
Не могу найтись в собственных мотивациях, житейских проблемах и очевидных поступках. И столько всего объяснять, столько объяснять... Мне кажется, все осуществлялось бы быстрее и эффективнее, если бы мне не нужно было столько всего объяснять.

Фото, конечно, непомерно высокохудожественное, но меня тронула театральная шаловливость, с которой я тут, вроде как, кривляюсь. На самом деле, одна из самых настоящих передач моего мироощущения, если хотите, за последнее время, думается...

Чердак в моем доме оказался совершенно замечательным и захламленным чердаком, на котором, есть у меня подозрение, кто-то периодически живет (иначе, кто ходит у нас по потолку?). Но когда мы оказались там с Анной Сергевной, все ушли на фронт, поэтому мы успели сделать несколько фотографий, из которых звание фотографии, вообще, конечно, может носить, по моему мнению, только одна. Вот, собственно, она:

На днях мастер сказал, что если бы не фехтование, то через год или два я умер бы с голода. И дело вовсе не в вальпургинической прибыльности этого благородного искусства.

Просто из-за своей прогрессирующей раскоординированности я бы стал проносить ложку мимо рта... Эмм.

Был сегодня в театре одном.

Как воде.

Все-таки это страшо и тошно, когда не можешь восхититься чем-то замечательным, к чему уже никогда не прикоснешься. К чему-то, что упущенно, заменено тупой, да еще, ко всему прочему, и глубоко псевдо стабильностью, какими-то вещами непонятными, обещаниями какими-то, обязательствами... Не мог и не могу отдаться (чего там) искусству, потому что тогда не верил что могу, а сейчас - просто это отдельно, а я отдельно. Как запах блюда, которое никогда не попробуешь. Я окружен запахами! Поэтому и живу, как в дурмане.

Считаю, что это совершенно литературная незамысловатость, ибо:

подала веселую почувствовать

splushenka сказала, что это роман из 3-х слов. И с ней трудно не согласиться, да..

А это, извините, уже какая-то гарнитурная мелодрама:

кресла выражалось, коврового слышались "прощай"

Тут же, расставив некоторые знаки, можно ясно прочесть, как некий Рожков предлагает аудитору справиться с жизненными неурядицами при помощи жены (не уточняется чей):

рожков оживленно:
"аудитор, возьмем неприятности женой"

В выходные разбили с Анной Сергевной о камни ее фотоаппарат. Некоторые отголоски битвы пришлись мне по душе.



( ::: фотографий чуть-чуть, - 9 ::: )

Мне до одури хорошо выспавшимся сидеть с виноградным соком у приоткрытого окна, на стекле которого медитируют капли неизвестного происхождения, и смотреть, как золотой яркий свет диссонирует с серым накопившем в себе дождя небом. Дождь толи есть, толи был, толи будет, но все это совершенно легко и замечательно.

Просто серия душевных фотографий, отражающих то, после чего так приятно болят бока и радуется душа.



( ::: еще 16 и без моих словоблудских ремарок, ибо дело это серьезное! ::: )

Эффект достигается наличием Анны Сергевны, большого кол-ва
слабохудожественных фотографий и незамысловатого
графического редактора от google.

( ::: раздвинуть рамки ::: )

Что-то голова совершенно не на месте. Поэтому, пока что, просто немного настроенческого фото-баловства и рефлексии:



( ::: тырк ::: )

Вообще, это не особо вежливо разглядывать кого-либо в трамвае (не дай же ж, Боже, чего подумают!), но мне периодически не сдержать себя и я нашел, в некотором роде, уникальный способ реализации этого низкого порыва. Почти все люди отражаются в зеркалах, роль которых на себя могут взять, на худой конец, окна. Отражающийся в них объект изучения можно вполне себе дотошно разглядеть, при этом для общественности ты будешь разглядывать городскую панораму. Интересно, этим пользуется кто-нибудь, вообще? Так очевидно ведь...
Вообще, конечно, не от здоровой головы это все. Можно как-то проще, наверняка.
Есть еще теории относительно "яоглянулсяпосмотретьнеоглянуласьлионачтобпосмотретьнеоглянулсялия", т.е. как эту комбинацию провернуть наиболее непросто, но это вообще уже унизительно, так что оставлю при себе, тем более, что ни на кого оглядываться мне пока не хочется.

Новая система работы над собой обещает стать продуктивной.
Желтые бумажки с делами к исполнению не желают клеиться на стену и имеют склонность отваливаться. Приходится периодически давить на них и на совесть. свою. еще.

Иду с ней рядом
и будто воздух
Ее свободы
шумит в деревьях
Иду, а руки
колючей розой
Сложились в ломкий
цветок сомненья.

Иду с ней рядом
и думать страшно
Когда же солнце
от нас отпрянет.
Она же – где-то,
не рядом даже
Она смеется,
она не рядом…

Она уедет
на юг, обратно
Скучать не будет
и я – не буду.
Такое было
уже когда-то
Иду с ней рядом,
бреду беспутно.

....
28/VII/2009

Если так подумать, есть люди, склад ума которых мне интересен и важен. И, может быть, интересен и важен он мне потому что, есть какой-то восторг. И думают, эти мои дорогие замечательные люди о любви, там... Я сам вместе с ними так думаю, чего там...
И как, черт, прекрасно назвать любовью мчание вдвоем на велосипеде по заливающемуся дождем городу и целоваться, целоваться... Я просто даже на месте усидеть не могу, когда существует такое чувство, которое можно идентифицировать беганием по ночным крышам, держась за руки, или поеданием какой-нибудь ерунды на каком-нибудь разбитом крыльце с вообще просто (!) бесконечной нежностью в глазах. Еще можно банально дремать в трамваях, садиться в автобусы, которые не знаешь, куда едут, сходить с ума ярко, радостно... Мне так легко вписать сюда любовь, так приятно, так хочется!
Но есть еще чувство, когда кладешь голову на холодые колени и любишь ТАК(!!!), что...

Дождя упало в рот случайно. =)

Задумываюсь над тем, что люди сами не понимают, что их гложет. Просто обнаружил, что они завидуют, злятся, сердятся в ответ на какие-то новости, напрямую к ним не относящиеся и даже их чувств, по идее, не задевающих. Сразу появляется это "я вот что-то знаю, чего не знаешь ты, но и не знай пока, потом я руками разведу и скажу, что все знал с самого начала, и мы съедим по плюшке". Странная позиция, не несущая за собой ничего: ни воспитания там какого-то, ни поддержки. Даже зла-то особого там нет! Просто какая-то флегматичная херня!
Бывает глупость. Глупых боюсь, избегаю и не общаюсь, потому как с глупостью бороться трудновато и почти даже бесполезно. Те же, кого-таки коснулось образное мышление (или еще что-то...), так они, я так размышляю, пытаются ненавящево объяснять (да пусть даже самим себе) причину возниковаения вышеперечисленных процессов и даже не замечают этого. И вот это вот незамечание и странно, и как-то беспомощнеет человек что ли. Даже горше - жалкими становятся.
Передо мной нельзя становится жалким и беспомощным, потому что это как опускать дно ямы, в которую я склонен падать. А тут во мне проснулось желание утешать (!), а это уж что-то невероятное, потому что утешитель из меня никакой и похлопывание по плечу мое схоже с подзатыльником весьма и весьма.
Какое-то отчаяние в людях, с которым они не умеют справиться, поэтому, наверное, многие предпочитают о нем не думать, его не чувствовать. Может, они даже страшно правы.

Хотел еще на себя этот момент примерить, но я, кажется, в слишком малом колличестве вещей в этой жизни разбираюсь, чтобы прокручивать в себе "я вот что-то знаю, чего не знаешь ты..." и т.д.

Зелёный цвет на золотом,
Им был пролесок разукрашен,
Где люди маялись кругом,
Как незаконченность пейзажа.

Где лето негу раздает,
Где все течёт само собою,
И ветер право признаёт
Дышать примятою травою.

Где сон беспомощно глубок
В гнезде, охваченном пожаром,
А неба сделанный глоток
Внутри сидит осиным жалом.

Лицо умыто бирюзой,
Все лето в солнечной крапиве.
Скорей бы высверкать грозой,
Дорогу ищущей в заливе.

23/vi/2009-12/vii/2009

Мое время не врач, а тяжелый больной,
Переменчивый злой искуситель,
И обманутый ветер с дороги прямой,
И отчаянный крик «помогите»…

Мое время – удар по стеклянной луне,
Мое время напитано серой.
И удары часов по больной голове
Заглушают во мне Символ веры.

Мое время костер из остывших углей,
Осторожно опущенных в воду,
От которой молчанье еще солоней
И еще тяжелее подводы.

Мое время молчит, утопая в тепле
И спокойно забвению радо.
Бесполезный татем замурован в земле,
И бездарно мертвеет гитара.

А реакция сна на вот это вот все
До взбешенного смеха доводит.
И я думаю, что мое время несёт?
А оно все уходит…


22/VI/2009
9/IX/2009